Литературное творчество
Home
Литературное творчество

 Всем нам хорошо известно, что ЧТЕНИЕ – это часть нашей культуры, это своеобразная форма духовного и интеллектуального общения людей через время и расстояние. Приобщению к культуре способствует чтение произведений не только признанных великих классиков и известных современных авторов, но и чтение произведений тех авторов, кто самостоятельно начинает заниматься литературным творчеством. Среди таких творческих личностей члены литературной студии незрячих самодеятельных авторов «Былина», которая работает в Красноярской краевой спецбиблиотеке и которой уже более 30 лет.



Сказка о Выпускниках 2015, их Воеводе и Бабе ЕГЭ!

 

Расскажу я вам сказку, да не простую, а волшебную. Сказку о событиях настоящих с реальными сказочными персонажами наших лет…..

 

В ТриДЕВЯТОМ школьном царстве, да в Одиннадцатом государстве жили-были красивые, молодые, сильные люди. Что не девица – то Василиса Прекрасная, что не молодец – то Финист Ясный сокол… Были эти молодые люди прекрасны не только телом, но и душой красивы. А верховодил в их Одиннадцатом государстве Воевода русский, Воевода русский – с литературою! И жили оне дружно, весело и интересно: в походы ходили, театры посещали, на военные сборы ездили, пели, танцевали, в спортивных состязаниях участвовали.

И правил в том ТриДЕВЯТОМ школьном царстве Виталин Премудрый. И пригласил он в то царство прибыть Фей и Магов волшебников. И повелел им Виталин Премудрый кажный Божий день делиться знаниями своими и навыками с девицами и молодцами из того государства. Для чего создал им условия чудные, оборудовал комнаты классные, а Воеводе русскому, тому, что с литературою, повелел составить расписание удобное и отслеживать то, как проходят те занятия нужные и интересные!  Да доклад пред Царем держать по окончании кажного цикла учебного.

Жили они, не тужили, как вдруг, случилась беда неминучая, страшная, да неотвратимая! Напала на их ТриДЕВЯТОЕ царство, Одиннадцатое государство Баба ЕГЭ!!!! Не сказать, что беда та была совсем нежданная…. Но от того, что об этой беде все слышали, догадывались и готовились дать отпор, не была та Баба ЕГЭ для них менее страшная. Глаза у Бабы ЕГЭ – пучком, уши – торчком, нос – крючком. А по карманАм боевой комплект запасных зубов разложен. Просто жуть…..

Что тут в их царстве – государстве началось!.....

Отче этих детей покой, и сон потеряли, чуть ума не лишились. Стали думу думать, как деток своих от той напасти уберечь…. И пропали в том царстве – государстве из оборота все пятиалтынные медные монеты. Потому как собрали их отче, да давай к пяткам отроков своих приклеивать, да, как можно больше, в черевички девичьи, да в сапоги молодцев заталкивать. Отчего обувь та стала неподъемная, неудобная. Протаскают их Василисы Прекрасные, да Финисты Ясны соколы на своих ноженьках цельный день, ели живы домой приходят. Им бы лечь в постель, на пуховую перину, положить буйну голову на подушки мягкие…. Да не получается им отдохнуть, поспать. В подушках вместо пуха лебяжьего – учебники подложены (отцы да деды постарались). Сил нет, как ноги и голова разболелись! Просят отроки отче своих, чтоб те стакан воды им подали. Да не тут-то было. Руки у тех заняты, потому, как одной рукой оне крестятся, а на другой пальцы скрещивают, дабы Баба ЕГЭ их деток не съела, не замучила. А матери их, аки птицы, на ветвях сирени расположилися. Вооружились лупами, да с утра до позднего вечера, ищут на ветвях сирени цветки с соцветием волшебным о пяти лепесточках, а еще лучше – с семью лепестками. Так как сказано было им, что, если собрать те цветы с волшебным соцветием, да накормить ими чадо своё, то станет их дитятко самым неуязвимым для Бабы ЕГЭ.

Собрались вместе девицы Прекрасные и молодцы Ясны соколы, решают, как дальше быть, как родителей своих спасти. Потому как нельзя дальше всему тому, что происходит дома, продолжаться. И решили оне за советом к Воеводе обратиться, к Воеводе русскому, тому, что с литературою.

Пришли оне в школьное ТриДЕВЯТОЕ царство. Не спокойно в царстве-государстве. Тихо везде, не видно никого. Стали оне искать своих наставников. И видят, собрались все Феи и Маги, вместе с их Воеводою русским (с литературою), во главе с царем Виталином Премудрым в большой зале. Стоят недвижимы, с отсутствующим взором, ни на что не реагируют. Проводят сеанс обучения телепатии. Учатся, как посредством телепатической связи, помочь дитяткам одолеть Бабу ЕГЭ, когда она их лицом к лицу встретит, а Магов и Фей в тот момент к ним и близко не допустит.

И поняли тогда Василисы Прекрасные, да молодцы Соколы Ясные, что настал в их жизни момент, когда только они, и никто другой, смогут с той страшной напастью  с Бабой ЕГЭ справиться. А заодно и родителей своих спасти, и наставников расколдовать.

И поднялись, распрямили Василисы Прекрасные свой стан стройный, собрали в хвост свои распущенные волосы, и вспомнили, что на роду им написано быть не только Василисами Прекрасными, но и Василисами Премудрыми. Гордо подняли они свои головы и вспомнили всё, чему учились столь долгие и интересные годы у Магов и Фей в своем родном царстве - государстве.

И расправили свои плечи, добры молодцы, подбоченились. Встряхнули залихватски своей буйною головушкой – и повылетела из их головы вся дурь несусветная. Остались только знания, полученные от учителей своих, да смекалка природная.

Собралась молодежь обсудить план их совместного действия против Бабы ЕГЭ. Готовятся к встрече неминуемой. Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается.

А Баба ЕГЭ тем временем не дремлет. Обложила ступу по периметру веб – камерами, и с Бессметным Интернет – Кощеем связь держит. Рассказывает ему, как придет на землю русскую, да установит на ней свой режим. Режим САМОГО Он – Лайна!

Сгруппировались, собрались с силами Василисы Премудрые и добры молодцы Финисты Ясны соколы. Загнали Бабу ЕГЭ на высокую гору в ТриВТОРОЕ царство- государство, окружили Бабу ЕГЭ, сконцентрировали свои усилия…… И СДАЛИ  они Бабу ЕГЭ!!!!!!!! Сдали в ближайшую поликлинику на опыты…..

 

Вот такая сказка (или не сказка) про наши дни. Сказка ложь, да в ней намёк. Добрым молодцам, да красным девицам урок. Нужно верить в себя, быть готовым к любым испытаниям и помнить, что рождены вы для того, чтобы любую сказку сделать былью.

 

ЭПИЛОГ

Для молодых людей Десятого государства любого школьного царства:

Сдали выпускники 2015 года Бабу ЕГЭ в ближайшую поликлинику на опыты. Да только работал в той поликлинике сторожем Мальчиш коррумпированный Плохиш. Отпустил он Бабу ЕГЭ за золотой зуб на все четыре стороны. Улетела она раны свои залечивать, да обещала на следующий год вернуться. А по тому, не след вам расслабляться. Нужно готовиться к встрече с ней уже с этих дней.

 

 

Автор сказки:

простая мама

непростого выпускника 2015 года

Дивногорской девятой школы.


 

 

Нина Зайцева. Письмо из прошлого

 

 Посвящается моей матери


 

      Устроив мать на лавочке у подъезда и аккуратно заправив на её шее шарф, чтобы, не дай Бог, не продуло, Вера Григорьевна вернулась домой, и пока мама дышит воздухом, решила убраться в её комнате. Распахнула окно, подошла к кровати и начала перестилать постель. Подняв подушку, увидела лежащий целлофановый пакетик. Присела на край кровати и вынула оттуда новенький конверт без надписи, заглянула в него и осторожно достала два старых пожелтевших листочка. Они были такие ветхие, что на сгибах держались лишь за счёт прозрачной клейкой ленты. Текст, написанный, очевидно, химическим карандашом, почти исчез, и буквы были обведены современной авторучкой. Развернув дрожащими руками листочки, Вера стала вчитываться в странное послание, не замечая, что по щекам ручьём потекли слёзы.

Она уже поняла, что впервые держит в руках единственное письмо, написанное с фронта её отцом маме семьдесят три года назад. Тогда Вера ещё даже не родилась. Об этом письме она слышала от мамы, но никогда его не видела и считала, что его не существует вовсе. Но, оказывается, оно есть. Письмо было очень личным, и мама, никогда никому не показывая, бережно хранила его все эти годы, оставаясь со своей любовью один на один. Такой свою маму Вера, оказывается, не знала. 

Я обязательно вернусь

 В 1941 году Ане исполнилось семнадцати лет, она работала официанткой в столовой. В июне ей дали отпуск, и девушка решила поехать в гости к школьной подружке Полине, которая жила в маленькой деревушке, даже не имевшей названия, а просто числившейся как под­собное хозяйство четвёртого от­деления Канского зерносовхоза.

 Брат Полины Гриша недав­но демобилизовался из Красной Армии и ещё щеголял в военной форме. Он был среднего роста, с мужественным лицом и красивым вьющимся чубом, старше Ани на пять лет. Знакомясь, Гриша про­тянул Ане руку, та взглянула в его серьёзные серые глаза и поня­ла, что без этого парня дальше не сможет жить. В тот же вечер вся деревенская  молодёжь отправи­лась в соседнюю деревню на вечёрку. Весь вечер Гриша танцевал только с Аней. Домой они верну­лись с восходом солнца.

Летом в деревне работы невпроворот и в поле, и дома. Аня вместе с Полиной полола грядки, ездила на покос, а по­сле захода солнца, принарядив­шись, они шумной гурьбой шли то в одну, то в другую близлежащую деревню на танцы. И всегда рядом с ней был Гриша. Ни радио, ни элек­тричества в их деревне не было. О том, что 22 июня началась вой­на, они узнали только на другой день, в понедельник. А ещё че­рез неделю Грише пришла по­вестка в военкомат, в которой говорилось, что через три дня он должен явиться туда с вещами. Прочитав повестку, он взял  Аню за руку и повёл её на берег реки. У черёмухи, где они каждый вечер подолгу сидели, неж­но взял хрупкие плечи девуш­ки и, глядя в её испуганные глаза, сказал: «Аня, я ухожу на фронт. И хочу, чтобы ты стала моей же­ной. Что ты на это скажешь?» Она, не в си­лах произнести ни слова, про­сто кивнула головой. На другой вечер вся деревня справляла свадьбу Григория Машканова и Ани Дробычевой. Так как сель­совет от их деревушки находил­ся за двенадцать километров, в деревне Большая Уря, а сво­бодного времени у них не бы­ло ни минуточки, официальное оформление регистрации брака они решили отложить до окон­чания войны. «К Новому году я обязательно буду дома, а ты жди меня здесь», — говорил Гриша.

 

Взрослая жизнь

Муж, с которым она прожила всего лишь одну ночь, уехал на фронт, а Аня осталась в семье свекрови. По­лина уехала в город учиться. Аню приняли на фер­му телятницей. Свекровь боле­ла, от Гриши пришло лишь одно письмо из-под Смоленска, где шли ожесточённые бои, а по­том он как в воду канул. Напрас­но она бежала навстречу почта­льону. Писем не было. О том, что у неё будет ребенок, поня­ла только на четвёртом месяце беременности.

Зима 1941-42 года была су­ровой, работы на ферме бы­ло много. Животных надо было ежедневно поить, кормить, уби­рать за ними. То, что она жда­ла ребёнка, никого не волнова­ло. Да и дома вся основная ра­бота была на ней. В феврале они с соседкой решили съез­дить в лес и привезти ещё в но­ябре заготовленные, но так и не вывезенные дрова. “А ты в лесу не родишь? — спросила Соня. — А то на быках быстро не доскачешь". “Да нет, — ответи­ла Аня. — Мне ещё целый месяц ходить". Ночью родилась Вера.

Шли годы, из газет в деревне знали, что немцев под Москвой разбили, освободили Смоленск, Ленинград, Сталинград и другие города. А от Гриши так ни слуху, ни духу не было. Аня всё так же с утра до ночи работала, к тому же сдавала налог с домашнего хозяйства: молоко, мясо, шерсть и куриные яйца. Себе мало что оставалось, благо семья была маленькая. Да ещё спасал ого­род. За дочерью приглядывала свекровь.

Летом 1944 года с фермы по ночам стали пропадать скот и птица. То овечку уведут, то поро­сёнка украдут или кур стащат. В помощь сторожу, семидесятилетнему де­ду Семёну, руководство решило снаряжать на ночные дежурства работающих на ферме женщин. Подошла оче­редь сторожить и Ани. Чтобы не было скуч­но, она взяла с собой дочку. Да и свекровь тяжело болела. Нало­жив в ясли свежескошенной тра­вы, застелив сверху простынкой, она уложила в эту импровизиро­ванную колыбельку заснувшую девочку. Накрыла её шалью, по­целовала и вышла в загон, где на­ходились овцы. Стояла тишина, всё вокруг заливал холодный свет луны. Где-то за рекой вы­ли волки. Вдруг мирно лежавшие овцы забеспокоились. Ане стало как-то не по себе, по коже пробежали мурашки. Несмотря на это, переборов страх, она, взяв сто­явшую рядом палку, пошла в загон к овцам, узнать, в чём дело. Но едва сделав несколько шагов, почувство­вала за спиной какое-то движе­ние... Очнулась, когда дед Семён смачивал ей лицо холодной во­дой. Голова раскалывалась. Уви­дев, что она открыла глаза, дед сказал: «Hу, слава Богу. Это тебя какая-то сволочь палкой по голо­ве огрела. Повезло тебе, деваха, что я решил обход сделать, а то бы каюк тебе. Пальнул из берданы, он через изгородь дал дёру». Позднее вора арестовали, им оказался прятавшийся непода­лёку в лесу сбежавший с фрон­та дезертир.

Три дня Аня лежала пластом. Ближайшая больница была в Большой Уре, да и везти было некому и не на чем. Лечила бабушка - деревенская знахарка - травами. На четвёртый день, несмотря на то, что голова ещё кружилась и болела, она встала с постели. Лежать было некогда, ведь её работа ложилась на плечи других женщин, которые и без того выбивались из сил. А ещё через несколько дней Аня уже снова пасла телят, возила на ферму корм и воду.  Повязку с головы сняла только через десять дней.

Как-то, разгружая воз с сеном, она почувствовала, что в глаз попала соринка и он невольно зажмурился. И вдруг она ахнула, так как другим глазом ничего не увидела. Вокруг была темнота. Проплакав всю ночь, утром отпросившись у управляющего с работы, поехала в Канск в больницу. Врач в глазном кабинете, куда она обратилась, сказал: «От удара произошла тотальная от­слойка сетчатки». Выписав какие-то капли, врач сказала: «Сделать ничего нельзя. Закапывай капли и живи. Другой-то глаз у тебя здоровый». Вернувшись домой, она вновь погрузилась в свои повседневные дела. Ведь заменить её было некому. Свекровь умерла в начале 1945 года. А потом была Побе­да. Кое-кто из мужчин вернулся домой, но жить легче после вой­ны не стало, особенно достава­лось одиноким женщинам.

 

На фронте не была

Годы шли, а Аня всё жда­ла своего Гришу. Когда стано­вилось невмоготу, доставала из сундука письмо и всматрива­лась в знакомые, написанные химическим карандашом буквы, она их не читала, так как дав­но знала наизусть каждое слово. На её запросы из военкомата ответ был всегда один: пропал без вести.

За годы войны все хозяй­ственные постройки, где нахо­дился скот, давно уже начали рассыпаться. Их ремонт решили начать с телятника, а строите­лями стали всё те же безотказ­ные труженицы. Бесхитростная Аня бралась за самую тяжёлую работу. Работала в паре с подругой.  Они таскали на крышу брёвна, доски, бадьи с землей. Но это оказалось уже за гранью её сил. Анну увезли в больницу прямо со строительства. В те­чение нескольких лет ей было сделано несколько операций, а между ними она могла работать лишь на лёгких работах, таких, как уборщица или сторож. В кон­це концов, ей была определена группа инвалидности. Хорошо, что к этому времени дочь уже стала взрослой, а то на те кро­хи, которые она стала по­лучать как пенсионерка, можно было идти по миру с протянутой рукой. Ведь она же на фронте не была. А тем, кто, надрываясь, трудился в тылу, обеспечивал Победу и потерял при этом здоровье, никаких льгот в те годы не полагалось. Именно так Анне на ВТЭК и сказали: «Инвалидность ты получила в тылу».

Шли годы. Дочь незаметно выросла, окончив институт, вышла замуж и осталась жить в городе. После очередной операции они с мужем приехали и забрали её к себе. Время пролетело незаметно. Теперь ба­ба Аня — любимая прабабушка. А живут они снова вдво­ём с дочерью, так как зять уже давно умер, а у внуков свои семьи. Фамилия Анны Антоновны Дробычевой была в первых спи­сках для награждённых медалью «Труженик тыла». Теперь эти лю­ди приравнены к ветеранам Ве­ликой Отечественной войны. На­градой она очень гордится. Смахнув тыльной стороной руки с лица слёзы, Вера, поцеловав двойные буквы письма, осторожно сложила и убра­ла его в пакет. Перестелила по­стель и положила пакет на преж­нее место, под подушку. Взгля­нула на часы: пора было заби­рать маму с лавочки домой.

 

02.04.2015

 

 

Зуева Евгения. Танец журавлей

Посвящается моей прабабушке Девятириковой Евдокии Михайловне и погибшему на фронте прадеду Девятирикову Максиму Андреевичу.

 

Танец журавлей

(Плач Евдокии)

                                                                  Возвращайся, мой журавлик,

                                                                  Я буду тебя ждать…

                                                                  Слышишь?

                                                                  Буду…

 

         Она коснулась своим серым крылом его крыла. Он вздрогнул и поклонился ей. Они встрепенулись и в нежном менуэте то взлетали, то снова оказывались на земле. Их мягкие крылья-покрывала сплетались в неповторимые птичьи объятия; их грациозные шеи тянулись к небесам, испачканным свежим соком спелой утренней зари. Они кружили, кружили, касались, встречались и расставались в парном птичьем танце. Удивлялось утреннее небо, как тонкие журавлиные ноги способны удержать прочность чувств и твёрдость намерений птичьих судеб…

         Евдокии было почти 40, когда она впервые увидела танец журавлей. Ранним весенним утром муж Максим привёл её в это тайное место, выбранное птицами для своих танцев. Она спокойно, но завороженно смотрела на танцующих птиц. Максим сильными мужскими руками нежно держал её за плечи и ровно дышал в пучок волнистых, слегка дымчатых волос. У них за плечами уже было многое: суетливая деревенская жизнь, семеро непосед-детишек, повседневные планы, в которых и скрывалось их простое обоюдное человеческое счастье. Они не кричали друг другу о любви, как в романтических книгах, но они молчали о ней так громко, что это было слышно улетающим зимовать журавлям.

- Что бы ни случилось, всегда помни – журавли танцуют для нас…, - спокойно сказал Максим. Евдокия кивнула в знак согласия и снова устремила взор на танцующую пару птиц…

А потом… случилась война…  Максим уходил на фронт – сборы были спешными, а прощание сдержанным. Старшие дочери Шурочка и Маруся еле уловили в лице отца зарождающуюся слезу… Евдокия тихо плакала, они с Максимом никак не могли расцепить пальцы… Она коснулась своим крылом его крыла. Он вздрогнул и поклонился. Ей померещилось тихое «я вернусь»…

 

Плачь, Евдокия, плачь… об ушедшем на фронт солдате; о тяжёлой доле народа русского; о погибших отцах, мужьях, материях и детях; о потерянном цвете мирного неба… Плачь, Евдокия, плачь – пока молчат камни, пока немеют грозы, пока тяжело дышит земля… пока танцуют журавли…

 

И что ей оставалось делать? Принять участь всех женщин, искалеченных войной – научиться выживать и ждать. Как жалостлив был плач семерых детей; как пуст суп из крапивы; как приходилось питаться картофельными очистками; как холодны были зимние военные ночи – как не хватало слёз, и как согревали песни и горячий чай.

Вскоре на фронт ушел сын Евдокии Николенька – молодой резвый юноша, только-только оперившийся журавушка. Соседи успокаивали – Жди, Дуняша, жди, воротятся твои журавли. Как хотелось бы написать про скорый мир и про долгожданное возвращение близких людей, про радость встреч и счастливое завтра… Даже в годы войны Евдокия по весне ходила смотреть, как танцуют менуэт эти грустные птицы. Как-то раз Дуняша увидела одиноко танцующего журавля, почувствовала недоброе, расплакалась… а через три дня пришло трагическое известие о гибели мужа Максима. Словами горе не передать. Война научила стойко переносить потери. Евдокия стала молчалива, куталась во влажную от слёз старенькую шаль, держала постоянно сцепленными пальцы, как бы молясь за того, кто отдал жизнь за их мир и спокойствие и который никогда не вернётся. Известие о гибели сына Николеньки окончательно подкосило Евдокию. Слёз почти не осталось, надежды и веры тем более, только любовь еще существовала в её замутнённой горем памяти. Она перестала верить всем, даже журавлям, на которых надеялась в, казалось бы, самые безысходные моменты.

 

Смотри, Евдокия, смотри… как женщины ждут и надеются; как летят письма, сквозь прожитые годы; как растут дети, выжившие в стальных объятиях войны; как строятся разрушенные дома… Смотри, Евдокия, смотри – туда, где даль спокойна и не изведана, туда, где глубина рек быстрых – бездонна, туда, где ветер неистовый… туда, где танцуют журавли…

 

Послевоенное время было трудным, но счастливым. Люди привыкали к мирной жизни, заново учились радоваться, земля русская глубоко дышала воздухом Великой Победы. Деревню, где жила Евдокия, захлестнула волна свадеб. Невесты встречали вернувшихся солдат, чтобы вместе из нитей сложных судеб сплетать узор человеческого семейного счастья. Память Евдокии постепенно оттаивала. Её старшие дочери, Шурочка и Маруся, вышли замуж, а журавли, как прежде – прилетали и улетали и… танцевали. Постаревшая на полжизни, измученная горем русская женщина впервые после войны отправилась на свидание с журавлями. Казалось, их танцы стали ещё нежней, а песни пронзительней. То ли потому, что Евдокия давно не наблюдала этого природного зрелища, то ли потому, что вспоминала своих погибших журавликов.

Это стало для нее традицией – каждую весну приходить на знакомое место для встречи с журавлями и своей памятью. Она стала брать с собой своих младших детей – дочку Евгеньеньку и сына Ваську, они были крохами, когда погиб Максим и почти не помнили его. Женя держала маму за руку и так, как и она завороженно глядела на пару серых птиц, слушая рассказ мамы о журавлях. Резвый Васька не мог усидеть на месте, он был ещё мал, и ему трудно было проникнуться моментом.

Не просто сложилась дальнейшая жизнь Евдокии. В результате бытовой травмы женщина ослепла. Память сыграла с ней злую шутку. Раньше наблюдение за птичьими танцами было для неё отдушиной, визуальным кусочком добрых воспоминаний, а теперь и этого не стало. Казалось, нитка воспоминаний вот-вот оборвётся. Человек ко всему привыкает и находит для себя то, что будет греть его душу. Евдокия доживала свою тихую жизнь у старшей дочери. Она начисто выметала избу, варила любимую перловую похлёбку Максима и вслушивалась в грустные журавлиные песни. То, что память не может увидеть, она всегда сумеет расслышать…

Евдокия почти никогда не молилась Господу. Она отправляла свои мольбы журавлям и просила у них защиты. Однажды, деревенские мужики подстрелили вожака в журавлиной стае. Птицы сели на землю и без него не смогли лететь. «Не стреляйте в журавлей. Я не вынесу еще одной раны на своей памяти», - тихо просила плачущая женщина. Часто ранним утром она выходила, садилась на крыльцо и плавными волнистыми движениями тянула руки к небу. Вставшие спозаранку грибники часто могли видеть одиноко сидящую на крыльце пожилую женщину, протягивающую руки к небу и ждущую ответное журавлиное крыло…

 

Слушай, Евдокия, слушай… отголоски военного грохота; стоны искалеченных судеб; траурные вздохи измученной памяти; тихие голоса выжившего народа русского… Слушай, Евдокия, слушай… былины дождевых капель, сказания тёмных болот, золотистый смех животворящего солнца… и грустные песни танцующих журавлей…

 

         В октябре 1987 года Евдокия умерла. А в нашей семье появилась традиция – все девочки, девушки и женщины весной идут смотреть на танцы журавлей. Это способ сказать спасибо всем тем, кто отдал свои жизни войне за наш сегодняшний мир; это дань, которую мы отдаем русской женщине, восхищаясь силой её характера, мужеством, стойкостью и не умирающей любовью; это наша память, которая не умрёт никогда – пока живут люди; пока любят женщины и мужчины; пока танцуют журавли…

 

Помни, Евдокия, помни… стук сердца погибшего солдата;  вкус чёрствого чёрного хлеба; холод зимних военных ночей; скорбные лица народа горемычного… Помни, Евдокия, помни… как встаёт земля русская с колен ослабленных, как встречают люди со слезами на глазах победу долгожданную, как молятся за ушедших небо синее, реки тихие и слово людское… как для тебя танцуют журавли…

Плачь, Евдокия, плачь…

Красноярск, 2015

 

Николай Иванов. НАДЁЖНЫЙ ТЫЛ

 

Моя бабушка по линии мамы родилась после войны. Мой прадедушка из ссыльной польской семьи. Он участвовал в русско-японской войне, где получил пулевое ранение в лёгкие. В Отечественную войну его по состоянию здоровья на фронт не взяли – отправили в тыл, где он работал в Красноярске на хлебопекарне.

Жена прадеда с тремя детьми осталась в Ленинграде. Маленький сын умер в блокаду, члены семьи настолько очумели от голода, что съели его. Затем умерла жена, старшего сына и дочь забрали в детский дом.

В 16 лет сына отправили из детского дома получать специальность. Он с эвакуированными детьми добрался до Красноярска, где нашёл отца. Жил с ним до призыва в армию. Свою дочь прадедушка разыскал через год после окончания войны.

Маму моей бабушки прадедушка встретил в августе 1945-го. Её муж погиб на войне, остались трое детей, они всю жизнь жили в деревне. Бабушка Аня работала в колхозе. Со своими односельчанами пахали на лошадях колхозные поля, вручную сеяли пшеницу, рожь. Осенью жали колосья, вязали их в снопы, молотили, сушили. Увозили обозами и сдавали в «Заготзерно», которое находилось в 80 километрах от села. За день она не успевала вернуться домой, где её ждали дети десяти, семи и двух лет. Материнское сердце разрывалось!

Семья не голодала – выручала картошка, которую сажали много, и коровка. Всем селом вязали носки, шили рукавицы – «Всё для фронта, всё для победы!»

Прабабушка прожила долгую жизнь – 93 года. Моя мама помнит свою бабушку. Какие она вкусные драники и блины пекла, книги детям читала, а читать научилась, когда ушла на пенсию. В День Победы её всегда поздравляли, дарили цветы, пекли торт. Все дети, внуки и правнуки собирались за большим праздничным столом. Эта традиция сохранилась у нас и после её смерти.

9 мая мы носим цветы на могилу прабабушки. Прадедушку тоже не забываем, бабушка ездит в село, где его могила. Она рассказывает, какой он был мудрый, много знал о лошадях, деревьях, а образование – три класса церковно-приходской школы. Моя мама его не видела, но говорит о своём дедушке с любовью. Когда они приезжали в село на его могилу, тамошние жители пришли в дом, где они остановились, и помянули прадеда добрыми словами. Оказывается, можно просто жить, любить окружающих и оставить добрый след для других поколений.

Я горжусь своими прадедушкой и прабабушкой. Знаю, как доблестно трудились они на благо армии, на Победу!


 

 

Анатолий Кобзев. Я не был на войне

Я не был на войне

 

Я не ел чёрствый хлеб вперемешку с песком

И не полз по телам, перепачканным глиной.

Я не шёл по горящей Европе пешком,

Чтобы знамя поднять над Берлином.

 

Не кружил «Мессершмитт» над моей головой,

Дождь свинцовый роняя навстречу.

И не мне политрук перед самой Москвой

Говорил, чтоб держался покрепче.

 

Я с последней гранатой не падал под танк             

И не плакал над телом не вставшего друга.          

И не я через пламя смертельных атак

Шёл вперёд, как бы ни было туго.

 

Я в холодной землянке не пел про весну

И под крики «ура!» не бросал шапку в небо.

И не я умирал, проклиная войну,

Потому что в те годы я не был.

 

Опоздавший с рожденьем, из книг да кино,

Из рассказов в боях поседевшего деда

Узнавал я о том, как рождалось оно –

Это гордое слово «Победа».

 

Только если однажды на Родину-мать

Вдруг поднимут кулак чьи-то чёрные силы,

Без сомнений и страха сожму автомат

И в атаку пойду за Россию.

 


Страница 1 из 3

Баннер





Гранты России

Яндекс.Метрика